Об отце.

Я видел своего отца плачущим три раза.

Один раз — когда умер его старший брат в результате аварии, второй раз — когда не стало его лучшего друга детства из-за туберкулеза и третий — когда я женился. На моей свадьбе он так разволновался, что не смог произнести приветственный тост и, закрыв одной ладонью лицо, отдал микрофон моей матери. В тот момент я понял, что он стареет и становится таким сентиментальным, каким я его никогда не знал.

Когда отец потерял брата, мне было двенадцать лет, и я случайно услышал его плач, проснувшись среди ночи, чтоб сходить в туалет. По дороге в свою комнату, через приоткрытую в его с мамой спальню дверь, я увидел, как он, уткнувшись лицом в подушку, трясся от разрывающей его боли. Я стоял в коридоре, спрятавшись за дверью, и слушал его приглушенные всхлипывания и стоны. Мое сердце билось так быстро и громко, и я боялся, что его стуки будут услышаны моей мамой, которая молча и неподвижно лежала с открытыми глазами рядом с отцом. Плач отца вырывался из его груди и врезался прямо в подушку, служащей глушителем, и сотрясал воздух во всем доме, разрывая мое испуганное сердце.

Второй раз я специально не спал три ночи, чтоб послушать, как плачет отец. Не знаю, зачем мне это было нужно, но с того момента, когда он получил тревожный звонок из Нарына от жены своего друга о том, что тот попал в реанимацию, я начал готовиться к той самой ночи, когда отцу станет невыносимо тяжело держать в себе свою боль, и он опять расплачется в своей постели. И вот, спустя три бессонных ночи, в пять утра прозвенел его телефон, и я понял, что Бектемира-байке не стало.

Первые минут десять отец лежал в абсолютной тишине, и я уже начал думать, что он безмятежно уснул. Но вскоре я услышал тот самый гулкий плач. Я быстро соскочил с кровати и на цыпочках подкрался к родительской спальне. Стоя за дверной щелью, я украдкой наблюдал за тем, как мой отец горько оплакивал своего лучшего друга.

И первый, и второй раз плач отца казался мне самым большим его откровением, я чувствовал с ним необыкновенную связь, от его слабости подкашивались мои ноги, звуки его стенаний ударялись огромным колоколом об стенки моего черепа, и я стоял словно парализованный, не в силах пошевелиться, и, казалось, забывая дышать время от времени.

Оба раза я чувствовал, как невидимый валун придавил мою грудь и не давал вдыхать воздух, я дрожал и покрывался холодным потом. Больше всего на свете мне тогда хотелось броситься к отцу и оторвать его от этой злосчастной подушки, чтоб он мог уткнуться в меня и позволить разрывающей его изнутри боли выйти наружу, прокричать ее, проклиная мир или бога, повторяя громко и навзрыд имя своего ушедшего друга.

Я всей душой рвался к своему плачущему отцу, хотел помочь ему отдышаться и обнять меня, хотел, чтоб он посмотрел на меня и сказал: «Он ушел!» Но я не мог. Я стоял там, за дверью, роняя подростковые слезы, боясь быть услышанным так же, как не желал быть услышанным мой отец.

Утром, провожая его на похороны, я во все глаза всматривался в его лицо, пытаясь уловить следы ночных терзаний, но вид его был совершенно спокойным и не выдавал ни единого следа недавней слабости. Я все так же продолжал хотеть кинуться в объятия папы, посмотреть на него ласково, поплакать вместе с ним и по-сыновьи утешить.

Не по-мужски, а именно по-сыновьи.

Но и тогда я ничего не сделал. Лишь пожал ему руку на прощание и молча кивнул головой.

По-мужски.

Он ушел, не оборачиваясь, потирая на ходу свои глаза. От чувства жалости к отцу мне было нестерпимо больно, будто мне вырвали сердце, изрезали его и засунули обратно в грудь. Ком в горле не давал ни дышать, ни разговаривать. Я боялся, что, если открою рот, то именно оттуда польются потоки слез и зальют весь наш дом.

И я побежал в свою комнату, где, уткнувшись в свою подушку, повторил ночной тихий кошок отца.

С тех пор прошло много лет, я успел обзавестись своей семьей, стал отцом нежной маленькой красавицы. Отец мой уже поседел, его лицо потемнело и покрылись глубокими морщинами.

Иногда, когда мы пьем чай перед телевизором, я сижу рядом с ним и пытаюсь сосчитать темные волосы на его голове — кажется, что у него их осталось совсем мало, и пепельная седина уже почти полностью завладела его некогда шикарной вьющейся шевелюрой.

Многое из того, что я хотел бы сказать или дать почувствовать своему отцу, я делаю исподтишка, когда он не видит этого. Когда он засыпает на топчане во дворе под яблоней, которую мы сажали вместе двадцать лет назад, я сажусь рядом с ним и взглядом глажу его иссохшие твёрдые руки. У него очень чуткий сон, и я боюсь касаться его, чтоб не разбудить его и не оказаться в неловкой ситуации.

В детстве он часто трепал меня по волосам, держал за руку, когда мы переходили дорогу, учил играть в альчики, сажал на свои колени, когда мы были в гостях. Но я почему-то не помню, чтоб мы с ним крепко обнимались. Он у меня из тех, кто все свои чувства и переживания держит в себе и контролирует каждую свою эмоцию. И меня он учил быть таким же.

«Чего расплакался как девчонка?! А ну, давай, вставай! Быстро вытри слезы и стряхни грязь с одежды! Давай, садись обратно на велосипед, в этот раз точно не упадешь!»

Он не любит показывать свою слабость, не хочет признавать, что его зрение уже не такое безупречное, как двадцать лет назад. Когда он находит свои очки под диваном, он делает вид, что они для него — всего лишь побрякушка, что он их надевает только лишь потому, что врач настоял, а не потому, что он в них действительно нуждается.

Я часто хочу сесть рядом с ним и спросить его, о чем он думает, о чем мечтает, счастлив ли, доволен ли своей жизнью и нами, о чем переживает и жалеет. Хочется иногда спросить его, как он вырастил нас четверых, ни разу не пожаловавшись на трудности. Да черт с ними, вопросами, хочу просто крепко обнять его, чтоб запомнить на всю жизнь его таким — обнимающим меня, наконец. Но не могу. Не могу, потому что мы так никогда не делали. И я должен быть мужиком в его глазах.

И лишь когда он нянчится с моей дочкой, позволяя ей тянуть его за уши и нос, дергать его за волосы, разговаривая с ней смешным мультяшным голосом — я вижу его молодым, озорным юношей, каким не видел в своем детстве. С нами он был твердым и не позволял своей нежности нас обволакивать, а теперь, став седеющим пенсионером, он начал проявлять и ласку, и нежность, и умиление, катая свою внучку на своей шее.

Поэтому и была придумана должность дедушки, наверное — чтоб суровые мужчины хотя бы на старости лет могли позволить себе слабость и трепет любящего сердца.

4 комментария

Filed under Без рубрики

4 responses to “Об отце.

  1. Отличный текст! Хотелось бы узнать чей он (текст)?

    Нравится

  2. Dan

    Aliya u vas talant!!! Gorjus vami

    Нравится

  3. Dan

    Aliya u vas talant gorjus vami

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s